 |
трывков, основан на происшествиях, менее обычных на Востоке в настоящее время, чем прежде, - может быть потому, что дамы стали теперь более осмотрительны, чем в старину, или же потому..
-- Уж и не знаю, чего это они вздумали торчать тут весь октябрь, -- проворчала она и отставила чашку. -- Никто из них больше и к воде-то не подходит, верно вам говорю...
Сейчас ее опекун пробирался от ворот к дому, раздвигая колючие ветви деревьев-недомерков. Дейэль поправила выбившиес..
Ремонт мебели.
Наша фирма - это собрание профессиональных мебельных мастеров, способных исполнить любые задачи по обивке и реставрации мебели, и по поиску и изготовлению мягкой мебели. Многолетний опыт наших специалистов подарит возможность реализовать все Ваши желания.
www.remont-mebel.ru
Ремонт офисов
Правильный ремонт офисов повысит внешние достоинства помещений. Компания, которой вы решите доверить ремонт офисов, должна отличаться ответственностью и профессионализмом.
www.stc-rem.ru
Другие книги автора:
Александр Гаврилов. Г.К.Честертон. Парадоксы мистера Понда
Честертон сделал для английской литературы то же, что Достоевский для русской: он оправдал детектив, погрузив жало философской мысли в плоть самого разбитного из низких жанров. Он как бы заставил проповедника-в-себе заговорить на чужом языке. Схожий, но противонаправленный жест совершил Оскар Уайлд, затащивший непристойную физиологичность в светский литературный салон — за что и поплатился жестким общественным порицанием, действенным до сих пор.
ГКЧ (как давно называют Гилберта Кийта Честертона его любители в России) пошел другим путем. Свои рассказики он публиковал в газетах, следовательно, сам высокородный аристократ мысли вышел в пролетарские предместья. Это тоже чудачество, но общественно менее опасное, чем, скажем, чудачества Уайлда. В конце концов, гнушающемуся развлекательной литературы вольно не брать в руки детективы об отце Брауне, авантюрного «Человека, который был четвергом» или вышедшую впервые после смерти автора книжку «Парадоксы мистера Понда».
Ее главный герой — государственный чиновник мистер Понд, круглоголовый человек, похожий на рыбу покатым лбом, глазами навыкате и привычкой беззвучно открывать и закрывать рот, дергая себя за бороду. В каждом рассказике к нему приставлены благоразумный дипломат сэр Хьюберт Уоттон и благородный бездельник капитан Гэхеген, выполняющие роль коллективного Ватсона при пучеглазом Холмсе. Впрочем, это, скорее, постоянная декорация. Так как во всех восьми рассказах происходящие события описываются мистером Пондом, то главным их действующим лицом становится язык. Именно языковые сбои — те самые «парадоксы мистера Понда», давшие сборнику название, — и становятся завязкой каждого рассказа. «Карандаш был достаточно красный, поэтому и оставлял черные следы», «План маршала Грока не удался из-за образцовой дисциплины в его полку», «Нам бы заметить великана, но он был слишком велик», «Двое пришли к столь полному согласию, что один из них, естественно, убил другого», — произносит мистер Понд, и его собеседники не могут устоять перед соблазном потребовать объяснений.
Эти нонсенсы, несомненно, самый любимый литературный прием ГКЧ. И рассказы об отце Брауне, и «Перелетный кабак», и «Человек, который был Четвергом» строятся как разгадывание подлинного смысла бессмыслицы. Это не те парадоксы, что украшают постройки Уайлда или Шоу. Это не сверкающие стразы циркового наряда, а крючки с наживкой, затягивающие читателя вглубь, к дидактике честертоновой проповеди.
В конце концов, все парадоксы мистера Понда, патера Брауна и анархистов на разные дни недели, все словесные игрища Честертона восходят к совсем другому тексту, где ученики приступают к учителю с вопросом: зачем говоришь с народом притчами? И он отвечает: «Потому говорю им притчами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют» (Мтф, 13). То же происходит и с парадоксами мистера Понда: «Лишь два типа людей останавливали его с изумлением — самые тупые и самые умные. Тупые — потому что только абсурдность сбивала их с присущего им уровня разумения; так и действует истина через парадокс. Единственной частью его разговора, которую они могли уразуметь, была та, которую они уразуметь не могли. А умные прерывали его, зная, что за каждым из этих престранных противоречий скрывалась весьма странная история».
Эта необходимость совмещать в одном тексте прямое высказывание и ее перифрастическую версию становится знаком языкового кризиса конца XIX столетия. Риторическая изощренность и полное разложение традиционной риторики были как раз содержанием честертоновской эпохи — один из рассказов книги («Преступление капитана Гэхегена») именно этому и посвящен. В нем три «светские женщины» (ГКЧ не слишком-то их любил) слушают старомодные речи Гэхегена — и каждая слышит лишь обрывки слов.
Честертону удалось, как ходульному плясуну (образ бессовестно похищен из последнего рассказа книги) стоять по обе стороны пропасти: одной ногой в старомодной системе ценностей, а другой — в новом языке. Быть может, от этого его изображение новой жизни не лишено привлекательности. Наверное, самому автору казалось, что та «модная пьеса», которую он описывает, смешна и только: посередине сцены бассейн, голоса героев сперва раздаются из-за кулис, а сами они появляются с колосников, прыгая в воду с невидимой зрителям вышки. Но ведь — свежо, зрелищно! Впрочем, думаю, что в честертоновском языке этих слов не было.
Источник:http://www.chesterton.ru/about/gkc-mr-pond.asp
Тем временем:
... Некоторое время мы сидим молча, тесно прижавшись друг к другу,
чтобы согреться. Ночь сырая и холодная, несутся тучи, и порой начинает
накрапывать. Тогда мы вытаскиваем из-под себя плащ-палатки, которые служат
нам обычно подстилкой, и укрываемся ими с головой.
Горизонт светлеет от вспышек артиллерийского огня. Свет радует глаз, и
кажется, там не так холодно, как здесь. Над орудийными зарницами
взвиваются ракеты, рассыпаясь пестрыми и серебряными цветами. Огромная
красная луна плывет в тумане над развалинами фермы.
- Это правда, что нас отпустят по домам? - шепчет Юпп. - Как ты
думаешь?
Я пожимаю плечами:
- Не знаю. Говорят...
Юпп громко вздыхает:
- Теплая комната, диван, а вечерком выходишь погулять... Просто и не
верится, что такое бывает. Верно, а?
- Когда я в последний раз был в отпуске, я примерял свой штатский
костюм, - задумчиво говорю я. - Я из него здорово вырос. Придется все шить
заново.
Как чудно звучат здесь слова: штатский костюм, диван, вечер... Странные
мысли приходят в голову... Точно черный кофе, который подчас слишком уж
сильно отдает жестью и ржавчиной; ты пьешь его, и давишься, и тебя тут же
рвет горячим.
Юпп мечтательно ковыряет в носу:
- Нет, ты подумай только: витрины... кафе... женщины...
- Эх, парень, выберись сначала из этого дерьма, и то хорошо будет, -
говорю я и дышу на озябшие руки.
- Твоя правда.
Юпп натягивает плащ-палатку на худые искривленные плечи:
- Ты что собираешься делать, когда вернешься?
Я смеюсь:
- Я-то? Придется, пожалуй, снова поступить в школу. И мне, и Вилли, и
Альберту, и даже вон тому, Людвигу.
И я показываю головой назад, где перед разбитым блиндажом лежит под
двумя шинелями темная фигура...
