 |
Преданная старуха всегда умилялась при встрече со мной, а провожая меня, приговаривала: — Думаю, больше уж не свидимся, сударь...
Семьсот пятьдесят франков за килограмм. Роберта почувствовала разочарование. Если уж на то пошло, то ей было бы куда приятнее, если бы он с тоской или без тоски смотрел на ее окно...
Прибавьте сюда этот рой прелестных воспоминаний, которые витают и группируются вокруг них и окружают их таким ореолом и столь..
Другие книги автора:
«Преследование Синего человека»
«Деревянный меч», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Собака-оракул», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Александр Привалов. Золотой человек с ключом
По Честертону, и свобода, и надежда, и сама жизнь — вещи, которых не может быть,
но которые всё-таки есть и за которые стоит бороться.
Вышло первое русское издание «Автобиографии» Честертона [Честертон Г. К. Человек с золотым ключом / Серия «Мой 20-й век». — М.: Кукушка, 2003. — 332 с.]. Это, наверно, не лучший текст знаменитого англичанина: мемуары написаны (точнее говоря, надиктованы) довольно небрежно; в них есть длинноты и повторы; они уделяют — на взгляд сегодняшнего, да ещё и чужеземного читателя — чересчур много внимания массе каких-то совершенно забытых лиц из третьих рядов британской литературы и политики, зато чуть ли не подчёркнуто лаконично говорят о знаменитейших знакомых автора. Всё так, но читать эту книгу интересно, поучительно, а поклоннику Честертона ещё и чрезвычайно приятно (а не поклоннику она зачем?).
Главный интерес этой книги, на мой взгляд, в том, что в ней автор — общепризнанный мастер полемики и, может быть, последний из великих проповедников — говорит о предмете, в наибольшей степени способном проявить малейшую фальшь и самые неприметные в других случаях признаки позёрства и в полемических приёмах, и в манере проповеди, — он говорит о самом себе и об истории собственных убеждений. Прочтя его «Автобиографию», читатель не только убедится в абсолютной, беспримесной искренности Честертона-публициста (не думаю, чтобы многие и прежде в ней сильно сомневались), но и поймёт, что привычно подвешиваемые к автору ярлыки в лучшем случае весьма приблизительны.
Какой там, к чёрту, парадоксалист, какой ретроград? Сократа мы же такими словами не обзываем — и Честертона не следует. Он был просто необычайно живой человек (Manalive, как он назвал один из своих романов), наделённый великим даром воспринимать мир абсолютно непредвзято. Если нам (вам) утверждение о том, что в фигуре полисмена неизмеримо больше романтики, чем в фигуре грабителя, кажется парадоксом, а тяготение к рыцарству — обскурантизмом, так это наша (ваша) проблема, но никак не проблема Честертона.
Будучи одним из самых знаменитых газетчиков в истории журналистики, в «Автобиографии» он выразился так: «Своим успехом (как говорят миллионеры) я обязан тому, что почтительно и кротко выслушивал добрые советы самых лучших, крупных журналистов и делал всё наоборот».
Не знаю, всё ли Честертон делал наоборот, но в двух отношениях он и вправду полярен многому множеству авторов — что тогдашних британских, что нынешних наших. Во-первых, он не спорил ради спора и не проповедовал ради проповеди — ему всегда надобно было «мысль разрешить», причём мысль предельно конкретную, прямо коренящуюся в жизни за окном. Вот очень характерное высказывание о сопернике в давнем споре: «Он считал, что открытый разум — самоцель; а я убеждён, что мы открываем разум, как и рот, чтобы что-то туда вложить».
Открывая разум (и рот), Честертон не опасался вложить туда что-либо несовместное со вкусами эпохи — это его, страстного спорщика, скорее привлекало; но он должен был оставаться в согласии с собой. («От моих обстоятельных и непреклонных соотечественников меня отличает один недостаток — я не умею менять своих мнений достаточно быстро. Непреклонный британец не стремится быть в согласии с самим собой, ему нужно одно — быть в согласии с остальными»).
Если при этом и выговаривался, что частенько случалось, парадокс (вроде самоназвания «борец за частную собственность неимущих»), органичность всех его составляющих несомненна — очень часто несомненна и его глубина.
Второе, ещё более важное отличие — в выборе тем. Его всю жизнь возмущало стремление большей части авторов спорить о чём угодно, кроме вопросов основополагающих. Толерантность (ещё не дозревшая до политкорректности, но уже успевшая породить матёрое лицемерие), дозволяя самую острую полемику по поводу какого-нибудь законопроекта об акцизах, считала если не абсолютно недопустимыми, то заведомо малопристойными публичные споры о бытии Божием, об истинности или даже непротиворечивости догматов какой-либо конфессии — вообще об основах мировоззрения.
Честертон по самой сути своей не мог не взбунтоваться — он по любому поводу возвращался к мировоззренческим баталиям. «Любая тема — предлог, чтобы ещё, и ещё, и ещё раз поговорить о самом главном: о том, ради чего люди живут и остаются людьми, в чём основа, неотчуждаемое ядро человеческого достоинства» (С. С. Аверинцев — в советском издании 1984 года, чем и объясняется прозрачное неупоминание Бога).
Честертону был от рождения дарован ключ к этому главному вопросу; этот ключ легко описать, но пользоваться им нелегко. В этом мире всё — чудо, всё самое лучшее в нём: надежда, свобода, и сама жизнь — это вещи, которых очень легко могло бы не быть, которых, в сущности, не может быть, — и за то, чтобы они были, нужна ежечасная борьба. Исход этой борьбы никогда не предопределён — и уже это есть великое, не добытое нами, но дарованное нам счастье. Борьба эта невозможна без веры. Свою веру надо любить не только до такой степени, чтобы неустанно отстаивать её в спорах, но и до готовности умереть за неё — и даже убить за неё. Только и всего.
Этот человек, естественно, был обречён оставаться в меньшинстве в любом политическом споре. Вот две типичные фразы из разных глав. «Я не консерватор, кем бы я ни был, но общая атмосфера либеральной партии слишком нелиберальна, чтобы её вынести». «Я не соглашался с социалистами — конечно, меня возмущало то, что возмущало их, но не удовлетворяло то, что их удовлетворяло». Словом, я не фанатик чёрного, но это — разве белое? а это — разве красное? И ведь правда же: и не белое, и не красное. Да выскажитесь же до конца!
Напоследок — ещё одна цитата. «Между добрым единовластием и доброй демократией не такая уж большая разница — они сочетают равенство с властью, личной или безличной. Не терпят они олигархии даже в приличной форме аристократии, не говоря о нынешней, неприличной, то есть плутократии». Махровый Честертон — не правда ли?
Источник:http://www.chesterton.ru/about/gkc-privalov.asp
Тем временем:
... Они хотят, чтобы мы заглянули к ним в час дня, а потом
собираются отвезти нас за город.
- Паршивые Стивенсоны. За город они могут поехать и одни. Моя жена и я
желаем остаться в Нью=Йорке и провести этот день тет=а=тет.
- Ты приглашаешь меня на свидание?
- Я приглашаю тебя на свидание.
Френсис приподнялась на цыпочки и поцеловала мужа в мочку уха.
- Дорогая, это же Пятая авеню, - запротестовал Майкл.
- Давай наметим программу, - Френсис пропустила его слова мимо ушей. -
Как может провести воскресенье в Нью=Йорке молодая пара, у которой есть
возможность сорить деньгами.
- Но без излишеств, - уточнил Майкл.
- Сначала пойдем на футбол. На матч профессиональных команд, - Френсис
знала, что Майкл любит футбол. - Сегодня играют "Гиганты". В такой день
приятно побыть подольше на свежем воздухе, как следует проголодаться, пойти
в "Кавану", съесть стейк размером с фартук кузнеца, запить его бутылкой
вина. А оттуда прямая дорога в "Филмарт", там показывают новый французский
фильм и все говорят... эй, ты меня слушаешь?
- Конечно, - ответил он, отводя взгляд от девушки без шляпы, с коротко
стриженными волосами, которая прошла мимо с грациозностью танцовщицы. Пальто
она также не надела, так что Майкл отметил ее плоский, как у юноши, живот и
бедра, которые так и ходили из стороны в сторону. Во=первых, потому, что она
была танцовщицей, а во=вторых - потому что перехватила не отрывающийся от
нее взгляд Майкла. Девушка улыбалась чему=то своему. Майкл заметил все это
до того, как повернулся к жене. - Конечно. Мы пойдем на матч "Гигантов", мы
съедим стейк, а потом посмотрим французский фильм. Как тебе это нравится?
- Звучит неплохо, - сухо ответила Френсис. - Программа на целый день. А
может, ты бы предпочел прогуливаться по Пятой авеню?
- Нет, - без запинки ответил Майкл...
