 |
Когда я окончательно пришел к такому решению, тоска по родному краю внезапно усилилась до такой степени, что я не мог дождаться отъезда. И я отложил полную ликвидацию моего предп..
Здоровенный негр, почти такой же великан, как и Сэм, закричал ему с порога: - Будь осторожен, Сэмми, дружище!..
Я гнал все триста двадцать восемь миль; чуть меньше семи часов - и мы на месте. Условия - изумительные и весьма демократичные. Вы здесь всего-навсего повар, а взгляните, какую вам комнату отвели...
Архивные услуги
Фирма предоставляет архивные услуги: эффективность. Выгодные условия работы.
www.mosarchiv.ru
Другие книги автора:
Андрей Зайцев. Несерьезный Честертон
Рецензия на сборник «Неожиданный Честертон: Рассказы. Эссе. Сказки.»
Пер с английского Н. Трауберг. - М.: Истина и жизнь, 2002.
О Честертоне невозможно писать серьезно, для этого существуют люди, которые посвятили всю жизнь его изучению, переводам и изданию в России. Низкий им поклон, они открыли для русского читателя удивительный мир детской непосредственности, свободы и проникновенной веры.
Книжка, вышедшая стараниями Натальи Трауберг, — чудо непредсказуемости. Честертона знают в основном как автора детективов об отце Брауне, кто-то знаком с его романами, но, открыв этот сборник, читатель увидит совершенно другие тексты, о чем его, собственно, и предупреждает само название.
Эти небольшие произведения стоят многих заумных книг по христианству, от которых иногда хочется убежать в мир «несерьезной литературы». Вот здесь-то и подстерегает главная опасность. Честертон — настоящий писатель и глубоко верующий человек, а потому каждая его строчка творит маленькое чудо: взрослый — станет ребенком, скептик — может обрести веру, а умный и холодный ученый — может превратиться в пылкого поэта.
Как пишет Наталья Трауберг, на эту ловушку впервые попалось очень серьезное советское государство. «Умные» советские цензоры спокойно оставляли знающим английский язык возможность читать и переводить англичанина, «автора детективов». С конца пятидесятых годов вышло несколько небольших сборников на русском языке, потом «серьезное государство» скончалось, а тексты Честертона получили в России новую жизнь.
В чем же секрет успеха? Вероятно, в том, что этот автор никогда не носил масок и не поучал. Он удивительно свободен: в эссе «Съедобная земля» можно найти ключ к тайне его творчества. Размышляя об истинной и ложной вере, он находит слова, которые до сих пор актуальны: «Если сбитый с толку человек хочет знать, как безошибочно отличить ложную веру от истинной, я ему скажу: ложная вера всегда называет конкретные вещи ученым, абстрактным словом. Она называет распутство сексуальностью, вино — алкоголем, зверский голод — экономическими проблемами. Истинная же вера хочет, чтобы отвлеченные понятия стали простыми, весомыми, как предметы. Она хочет, чтобы люди не только приняли, но увидели, понюхали, потрогали, услышали и вкусили истину. Все великие памятники духовной жизни предлагают нам не только узнать, но и попробовать, не только изведать, но и отведать».
Представители современного христианства иногда очень боятся стать детьми и объясняют простые вещи сложными словами. Во «взрослом» мире тонет лодка, созданная для того, чтобы плавать, простые и доступные тексты Евангелия становятся загадочными и непонятными, и человек, который соскучился по «просто жизни и просто христианству», не знает, где их искать.
В мире Честертона все наоборот — лишь ребенок необычайно серьезен и правдив, а сказки с чудесными превращениями более реальны и чисты, чем современные романы. Логику этого автора лучше всего передает высказывание о реалистическом романе и чудесных историях: «В сказке мир свихнулся, но герой сохранил рассудок. Герой современного романа, свихнувшийся еще до первой строчки, страдает от жестокой рутины, от злой разумности мира». Эта «злая разумность мира» и есть враг подлинной веры. Один из древних святых сказал: «Если бы я не перевернул внутри себя все вверх дном, то я не мог бы стать христианином».
Христианству противопоказана ложная серьезность, и Честертон понимал это как никто другой. Он всегда стремился разрешить человеку быть самим собой. Ребенок должен иметь право бояться страхов и читать сказки, взрослый — ходить в театр и жить полной жизнью, верующий рыцарь — изгой из его сказки — посещать церковь и венчаться с принцессой внутри дракона. Абсурдность запретов для «блага другого», он доказывает, говоря о детях и кинематографе: «Если бы в кинематографе показывали только сельских священников и диетические кафе, жуткие образы возникали бы все равно. Когда видишь лицо в узоре ковра, неважно, лежит ли этот ковер в доме викария».
Одним словом, книга Честертона острая, вкусная, ироничная, она противопоказана серьезным людям и любителям «вегетарианской индейки», но если человек при слове «котлета» представляет ее мясной, а не соевой, если он воспринимает мир и веру не как наказание, а как подарок, если, наконец, он не боится быть ребенком, то этот сборник для него.
Источник:http://www.chesterton.ru/about/gkc-unserious.asp
Тем временем:
... Когда то настоящее аббатство стояло на этом самом месте, где Джозефус Бин заложил свой дом, и только несколько бесформенных каменных глыб, поросших сорной травой и изъеденных непогодой, остались как воспоминание о трудах давно забытых монахов. Неопрятного вида служанка открыла дверь и уставилась на посетителя. — Он в постели, — весело сообщила она. — Говорит, что больше не встанет, — но ведь он всегда обманывает людей… — Не будете ли вы так добры передать ему, что я здесь, — попросил Чик. Комната, в которую его ввели, находилась на первом этаже дома и представляла собой библиотеку хозяина, доктора Бина. Ее стены были заставлены книжными шкафами, старинный стол завален бумагами и книгами. Над камином красовался великолепный герб, всегда напоминавший Чику вывеску какого нибудь трактира. В полном противоречии с окружающей обстановкой здесь стояла узкая и высокая кровать с балдахином на эмалированных ножках. Опираясь на большие подушки с наволочками сомнительной чистоты, на ней лежал старик лет шестидесяти пяти, безобразный, широкоскулый и небритый, с плотным картонным бюваром на согнутых коленях. Он что то писал в тот момент, когда появился Чик. Его лицо приобрело еще более свирепое выражение при виде безмолвной фигуры, остановившейся на пороге комнаты. — А, это ты! — прохрипел он. — Ну, входи… Чик осторожно положил свою шляпу на стул. — Да, сэр, это я. Надеюсь, вам лучше? Старый доктор презрительно фыркнул и заворочался в постели. — Я полагаю, ты догадываешься, что я недолговечен, э? — и он нахмурил свои страшные брови, повторив: «э»? — Нет, сэр, я этого не думаю, — ответил Чик вежливо и поспешил добавить, стараясь выложить сразу все приятные вещи, на которые был способен: — Я очень рад, что застаю вас в живых, сэр. — А! Ты рад? Рад? — захрипел доктор. — О, да, сэр! — воодушевился Чик. — Я, конечно, не очень люблю приезжать в Пальборо, потому что вы обыкновенно так неприветливы. Я думаю, что это объясняется вашим возрастом и… э… вашим нездоровьем. Он сочувственно взглянул на старика. — Не было ли у вас несчастной любви, сэр? Доктор Бин мог только ответить недоумевающим взглядом...
