 |
Он давно привык к выходкам Вероники, которая поступила к ним пятнадцати лет, в год женитьбы своих хозяев. Едва затих стук сабо служанки, Шанто, словно вырвавшийся из-по..
б шествия и мавзолеи, поклонений &n..
ев и острый запах старого женского тела, давным давно стоящего на страже своей девственности, а со слишком высокого стула, на котором она казалась распятым ребенком, поверх смутн..
Смотрите также:
Андре Моруа. Кончина Честертона
Александр Привалов. Золотой человек с ключом
Дмитрий Быков. Гильберт, Оскар и мы...
Н.Л.Трауберг. Честертон в Англии
Макс Фрай. Человек, который был Честертоном
Вы читаете «Проклятая книга», страница 1 (прочитано 0%)
«Потрясающие приключения майора Брауна», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Пер. - А.Балбек.
Профессор Опеншоу всегда шумно выходил из себя, когда кто-нибудь
называл его спиритуалистом или верующим в спиритуализм. Это не
исчерпывало, однако его запаса взрывчатых веществ, ибо он выходил из себя
также и в том случае, если кто-нибудь называл его неверующим в
спиритуализм. Он гордился тем, что всю свою жизнь посвятил исследованию
метафизических феноменов, и тем, что никогда не высказывал ни одного
намека по поводу того, действительно ли он считает метафизическими или
только феноменальными.
Больше всего на свете профессор любил сидеть в кругу правоверных
спиритуалистов и рассказывать - с уничтожающими описаниями, - как он
разоблачал медиума за медиумом, раскрывал обман за обманом. Он
действительно становился человеком с большими детективными способностями и
интуицией, как только устремлял взгляд на объект, а он всегда устремлял
взгляд на медиума, как на в высшей степени подозрительный объект.
Профессор Опеншоу - худощавый человек с львиной гривой
неопределенного цвета и гипнотическими глазами - беседовал с патером
Брауном, своим другом, на пороге отеля, где они провели прошлую ночь и где
только что позавтракали. Профессор довольно поздно возвратился после
одного из своих крупных экспериментов, как всегда, раздраженный. И сейчас
он все еще мыслями был там, на войне, которую вел один, да и к тому же
против обеих сторон.
- О, я не говорю о вас, - говорил он. - Вы не верите в это даже и
тогда, когда это правда. Но все остальные вечно спрашивают меня, что я
пытаюсь доказать. Они, как видно не соображают, что я человек науки.
Человек науки ничего не пытается доказать. Он пытается найти то, что само
себя докажет.
- Но он еще этого не нашел, - заметил патер Браун.
- Положим, у меня имеются кое-какие выводы, которые не так уж
отрицательны, как думает большинство, - ответил профессор после минуты
недовольного молчания. - Как бы то ни было, если тут и можно что-то найти,
то они ищут "что-то" не там, где нужно. Все носит слишком театральный,
слишком показной характер: их блестящая эктоплазма, трубный голос и все
остальное, сделанное по образцу старых мелодрам и шаблонных исторических
романов о семейном привидении! Я начинаю думать, что если бы вместо
исторических романов они занялись историей, то действительно нашли бы
что-нибудь... но только не привидения.
- В конце концов, - сказал патер Браун, - привидения - это только
появления. Вы, кажется, говорили, что семейные привидения существуют
только для соблюдения приличий...
Рассеянный взгляд профессора внезапно остановился и сосредоточился,
словно перед ним стоял подозрительный медиум.
Тем временем:
... Оставался и в то время, когда спасательные лодки отчаливали от погружавшегося в пучину судна, и утонул вместе с ним. Вспомните телеграфиста в недавней японской катастрофе. Почти повсеместно, когда рок сокрушает людей и творения их рук, мы встретим какого нибудь Пронобиса: на миг нам откроется человеческое лицо, озаренное трагическим блеском минуты, и снова исчезнет во тьме; но этого мига достаточно, чтобы мы безгранично полюбили человечество. Наверняка нигде на свете не существует золотой книги героев, куда вписывались бы все факты мужественной помощи, стойкости и готовности пожертвовать жизнью, — ведь истории нет дела до людей. Кто теперь вспомнит имя телеграфиста с «Титаника»? Кто и когда напишет acta sanctorum et martyrum повседневной человеческой жизни? Любой депутат, любой литератор или министр и кто угодно еще найдут свое местечко в том, что называется «история». Пронобис не войдет ни в какую историю, ибо он вечен; он ничего не значит в развитии человечества; он всего лишь… сохраняет высшие человеческие ценности, а это чувство столь вневременное, что забыть о нем легче всего. Пронобис не совершил ничего нового; наверняка какой нибудь Пронобис существовал еще в горящих Содоме и Гоморре, и Авраам не спас его, не удостоил внимания, потому что это был обыкновенный грешник; но в самый нужный момент он совершал или пытался совершить нечто большее, чем совершили десять праведников. Наверняка такой Пронобис помогал людям во время всемирного потопа, однако Ной не взял его в свой ковчег как представителя особого вида млекопитающих, вот и мы не берем его в историю или на титульный лист газеты; боже, это же само собой разумеется — во время каждой катастрофы найдется свой Пронобис! Выглядит это как простая игра слов, но нельзя уклониться от ее удивительной нравственной логики: то, что совершил Пронобис, он совершил за нас. За каждого из нас опускался он в горящую шахту, чтобы мы не ужаснулись тому, что все человечество не кинулось стремглав на помощь погибающим; за каждого из нас он рисковал жизнью, чтобы утвердить нравственную ценность самопожертвования; своей смертью он освободил нас от кошмара бессильного сострадания...
