 |
По одному на каждом конце. — Нам нужны будут люди, — сказал он. — Сколько человек ты можешь дать? — Можно привести сколько угодно, — сказал старик...
Вы не могли содержать ее. Ей нужна была сиделка. А вы получаете скромное жалование. В конечном счете у нас ей жилось неплохо...
Сильно приподнятое левое плечо капрала доставало почти доуха, однако бросающееся в глаза уродство объяснялось тем, что раненное ещеднем плечо под рубашкой ..
Смотрите также:
Дмитрий Быков. Гильберт, Оскар и мы...
С.С. Аверинцев. Г.К.Честертон, или Неожиданность здравомыслия
Андрей Зайцев. Несерьезный Честертон
Артем Липатов. Настигнутый радостью
Н.Л.Трауберг. Честертон в Англии
Вы читаете «Перелетный кабак», страница 1 (прочитано 0%)
«Потрясающие приключения майора Брауна», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Проклятая книга», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Перевод: Н.Трауберг
Глава I. ПРОПОВЕДЬ О КАБАКАХ
Море было таинственного бледно-зеленого цвета и день уже клонился к
вечеру, когда молодая черноволосая женщина в мягко ниспадающем платье
густого, медного оттенка рассеянно проходила по бульвару Пэбблсвика, влача
за собой зонтик и глядя в морскую даль. Она смотрела туда не без причин;
много женщин в мировой истории смотрели на море по тем же самым причинам и
побуждениям. Но паруса нигде не было.
На берегу перед бульваром толпились люди, слушавшие обычных ораторов,
подвизающихся на морских курортах, - негров и социалистов, клоунов и
священников. Как обычно, там стоял человек, проделывавший какие-то фокусы с
бумажными коробочками, и зеваки часами глазели на него, надеясь понять, что
же он делает. Рядом с ним стоял джентльмен в цилиндре с очень большой
Библией и очень маленькой женой, которая молчала, пока он, потрясая
кулаками, громил сублапсариев, чье еретическое учение столь опасно для
морских курортов. Он так волновался, что нелегко было уследить за смыслом
его речи, но через равные промежутки выговаривал с жалобной усмешкой "наши
друзья, сублапсарии".
Потом шел некий юноша, который и сам не мог бы объяснить, о чем он
говорит; но публике он нравился, ибо носил на шляпе венок из моркови. Перед
ним лежало больше денег, чем перед другими ораторами. Затем тут были негры.
Затем была "Защита детей" с необычайно длинной шеей, отбивавшая такт
деревянным совочком. Дальше стоял разъяренный атеист с алой розеткой в
петлице, указующий то и дело на человека с совочком и утверждающий, что
лучшие дары природы испорчены происками инквизиции, которую представлял,
по-видимому, защитник детей. Слушателей своих он тоже не щадил. "Лицемеры!"
- кричал он, и они бросали ему деньги. "Дураки и трусы!" - они бросали еще.
Между атеистом и защитником находился маленький старичок в красной феске,
похожий на сову, помахивающий над головой зеленым зонтом. Лицо у него было
коричневое и морщинистое, как грецкий орех, нос напоминал об Иудее, черная
борода - о Персии. Молодая женщина никогда его не видела и поняла, что это -
новый экспонат на хорошо знакомой выставке помешанных и шарлатанов. Женщина
эта была из тех, в ком чувство юмора всегда спорит со склонностью к тоске и
скуке;
она остановилась и оперлась на перила, чтобы послушать.
Прошло целых четыре минуты, прежде чем она стала улавливать смысл его
речи. Говорил он по-английски с таким сильным акцентом, что ей вначале
показалось, будто он проповедует на своем родном языке. Каждый звук в его
произношении становился очень странным. Особенно забавно произносил он "у",
немилосердно его растягивая, скажем - "пу-у-уть" вместо "путь".
Тем временем:
... И тогда неожиданно убеждаешься, что ты действительно одинок всегда и повсюду, хотя в знакомых местах неизбежное общение с ближними порождает в тебе иллюзию всечеловеческого братства. В такие часы заброшенности и беспросветного одиночества в чужом городе мысль обретает широту, отчетливость, глубину. Одним взглядом охватываешь жизнь и видишь ее уже не сквозь розовые очки вечных надежд, а во всей наготе — без обманчивого флера застарелых привычек, без непрестанного ожидания мечтающегося тебе счастья. Только уехав далеко, сознаешь, до чего все близко, быстротечно, бессмысленно: только ища неизведанного, замечаешь, до чего все заурядно и преходяще; только скитаясь по миру, видишь, до чего он тесен и почти всегда однообразен. О, эти хмурые вечера, когда бесцельно бродишь по незнакомым улицам! Я испытал, что это такое, и боюсь их больше всего на свете. Вот почему я решительно отбросил мысль о поездке по Италии в одиночку и уговорил своего приятеля Поля Павийи составить мне компанию. Вы знаете Поля. Для него и мир и жизнь — все в женщине. Мужчина такого типа — не редкость. Без женщин существование утрачивает для него всякую поэтичность и привлекательность. Жить на земле стоит лишь потому, что живут они; солнце светит и греет лишь потому, что озаряет их. Воздух хорош только тем, что освежает им лица и вздувает локоны у них на висках; луна прекрасна по одной единственной причине — она навевает им грезы и придает любви чарующую таинственность. Короче, женщины — вот что определяет любой шаг Поля; к ним устремлены все его помыслы, усилия, чаяния. Поэт заклеймил людей такого сорта: Мне жалок томный бард, что шепчет имя милой, Едва звезду в ночи откроет взором он: Тот, что природу мнит пустыней и могилой, Коль нету рядом с ним Лизетты иль Нинон. Как трогательно он из кожи лезет, дабы К вселенной интерес привить нам наконец: То в юбки силится одеть дубы и грабы, То приколоть к холму старается чепец! Нет, не понять тому, бессмертная природа, Твоих, как музыка, певучих голосов, Кто не бродил один по скалам в непогоду, Кто бредит женщиной под вольный шум лесов...
